Ну и осень, хуже прошлой —
целый день дожди, дожди,
в это время встречи — пошло,
лучше ты меня не жди.

Я боюсь воды холодной,
видишь, кашляю уже,
в эту пору я — негоден,
даже собственной жене.

Но она меня прощает,
как-никак, а все ж супруг,
только вижу, навещает
часто дом наш женин друг

Видно, осень другу кстати,
как и женушке моей,
залита винишком скатерть —
пей, товарищ, больше пей.

Утопи тоску в стакане
в наибольшем из морей
время будет — осень канет,
эх, скорей бы, поскорей.

Там зима, весна и лето, -
сколько сердцу милых дней,
кто родился не поэтом, -
не поймёт души моей.

Ну и осень, хуже прошлой —
целый день дожди, дожди,
в это время встречи — пошло,
до зимы ты подожди.

И приду тогда без шума
я c румянцем на щеках,
и тебя, как жизнь большую,
укачаю на руках.

1964 г.

Дожди косые, ветер резкий,
и листьев желтых караван,
и, проливая звона всплески,
ползет по улице трамвай.

Он стар, как детская игрушка,
он хмур, как всадник без коня,
и грустью из помятой кружки
он хочет напоить меня.

И я, птенец, забыв охоту,
глотаю некий эликсир,
и я уже не я, а кто-то,
кто выдумал несчастный мир.

И я уже и лист осенний,
и холод серого свинца,
и молодой Сергей Есенин,
а дождик, дождик без конца…

Алексей Теленков,
1965 г.

Показалось — не узналось,
и ушло куда-то вдаль,
не достроившись, сломалось,
что там дальше — «погадай».

И мусолят пальцы карты,
губы полные — красны,
взгляд цыганки вороватый
мне предсказывает сны.

Подперев щеку ладонью,
уронив себя в себя,
плачу слезною водою
я, цыганку лишь сердя.

«Ну, мужчина, будь же крепким,
незачем тебе рыдать,
хочешь встретиться c брюнеткой?
мне нетрудно нагадать».

Ах, старуха доброй масти,
прогони меня скорей,
подарить мне хочешь счастье
за измятых пять рублей.

Ухожу, душе неймется,
что там песни соловья,
сам-то верю — все найдется,
только как найти Тебя?

1965 г.

С.Н.

А Снегурочка в платьице белом,
голубые, как звезды, глаза,
что мне делать, когда я — несмелый,
и не знаю, как правду сказать.
Снег замучил, сухой и колючий,
за трубу закатилась луна,
я тоскую, и все же мне лучше,
и, конечно, сейчас не до сна.
По щеке ее нежно погладил,
робко тыльной провел стороной,
я гожусь ей по возрасту в дяди,
оттого может быть и дурной,
что страдаю по кукле из снега,
утонув по колено в снегу,
и молчу я, и мне не до смеха,
сам себя я понять не могу.
Кукла тоже молчит как живая,
как услышать хотя б пару слов,
я стою, виновато моргая,
вспомнив первую в жизни любовь.

1966 г.

Есть на свете женщины,
что c шестью сердцами,
и глаза их грустные
звездами мерцают.

У них шеи тонкие —
не сравнится лебедь,
голоса волшебные —
не найдешь целебней.

Есть блондинки страстные
ддя ребят, кто тужит,
есть брюнетки жгучие,
ни на грамм не хуже.

Вечерами хмурыми,
невозможно тихи,
изогнувши талии
возлежат франтихи.

И поют о радости,
и о долгой ночи,
и лепечут разности
как бы между прочим.

По земле любовь идет —
всюду только пары,
это ты, и он, и я, —
и всегда c гитарой.

1967 г.

С.Н.

И опять холодная зима,
вновь сугробы выросли до крыши,
я схожу без устали с ума -
мне давно никто уже не пишет.

Но однажды стук раздался в дверь –
почтальон с улыбкой озорною,
хочешь, верь, а хочешь, и не верь,
мне письмо вручает заказное.

Белый лист, на нем лишь две строки:
«Все прошло, прости, забудь. Светлана»,
кто сказал, что слезы – не горьки,
для мужчины нет смертельней раны.

Потемнела неба синева,
кто же скажет мне простое «Здравствуй!»,
не боли напрасно, голова,
от последних писем нет лекарства.

И опять холодная зима,
вновь сугробы выросли до крыши,
я схожу без весточки с ума -
мне давно никто уже не пишет.

Алексей Теленков,
1967 г.

И опять дожди, дожди,
птиц осенний караван,
что-нибудь скорей скажи,
мне идти давно пора.

Припев:

Не хочу уйти вот так,
чтобы c губ чуть слышный стон,
очень жаль, что ты — не та,
очень жаль, что я — не тот.

Нужных слов не говорил,
и в ответ их не слыхал,
очень странное пари,
ну а кто же проиграл?

Припев.

Как понять престранный сон —
после сна — одна зола,
жизнь закрылась на засов,
и любовь в туман ушла.

Припев:

Не хочу уйти вот так,
чтобы c губ чуть слышный стон,
очень жаль, что ты — не та,
очень жаль, что я — не тот.

1967 г.

Т.Р.

От удивления народ невольно вздрогнул:
в середине лета — снежная метель,
еще вчера она считалась недотрогой,
а сегодня кто-то смял ее постель.

Земля пополнилась еще одной блондинкой,
а район наш приобрел свою Бриджит,
ах, эта девочка — прелестная картинка,
плачут парни вслед, когда она бежит.

В короткой юбочке, короче летней ночи,
на свидание, как бабочка летит,
сегодня голову она ему морочит,
завтра легче будет ей c другим уйти.

В хрустальных вазах умирают георгины,
запах нежности в словах не уловить,
семнадцать лет вчера исполнилось богине,
а она уже устала от любви.

А дни вприпрыжку убегают за луною,
молодой туман накидкою лежит,
мы ждем тот день, когда стыдливою весною
расцветет в районе новая Бриджит.

1967 г.,
Киев

Расскажи, о чем молчишь
в час, когда в себя глядишь
в поисках неповторимых слов,
чтоб зимой цвели цветы,
необычной красоты,
для девчонки, ожидающей любовь.

Чтоб упало на окно,
как волшебное сукно,
голубое небо, а на нем роса,
чтоб могла твоя рука
провести по облакам,
словно по ее роскошным волосам.

Чтоб лежал ты на траве
с легким шумом в голове
в ожидании, когда придет она,
чтобы звезды над тобой
все погасли до одной,
и светила только лишь любовь одна.

Алексей Теленков,
лето 1967,
сентябрь 2005 г.

Ж.Л.

Ветер уносит слова,
студит тепло обещаний,
кто-то случайно сломал
хрупкую нежность свиданий.

Кто-то сказал — «извини»,
кто-то ответил — «ну, что же»,
стали чужими они
в мире таких же прохожих.

Завтра упреки отца,
завтра расспросы подружек,
нет ничего без конца, —
вряд ли бывает что хуже.

Завтра опять под луной
будут тревожиться души,
кто-то захочет со мной
замок построить воздушный.

Завтра опять, как вчера
кто-то закружится в вальсе,
сколько продлится игра,
лучшая в мире прекрасных.

Сколько сказать нужно слов,
чтоб избежать роковое,
чья-то блуждает любовь,
машет кому-то рукою.

1967 г.

Я с детских лет привык к недетской боли,
язык лизал разбитую губу,
какие в детстве крепкие заборы, –
ах, дайте мне подзорную трубу.

Под носом сохла-испарялась сырость,
в слезах нередко падал я в траву,
а в школах парты сделаны на вырост, –
ах, дайте мне подзорную трубу.

И вот уже любовь свалилась с неба,
на цыпочках прошла в мою судьбу,
почем и где дают влюбленным смелость, –
ах, дайте мне подзорную трубу.

Я окружен женой, детей гурьбою,
нужда уселась плотно на горбу,
а где-то жизнь сияет по-другому, –
ах, дайте мне подзорную трубу.

Пришла пора кому-то вверить душу,
одной ногой стою уже в гробу,
простите, что замучил ваши уши, -
но дайте мне подзорную трубу.

Алексей Теленков,
1967 г.,
2005 г., ноябрь

Ты не считай листки календаря,
не верь обману сладостных поверий,
в моей душе – морозы января,
а ключ к весне давно уже утерян.

Пусть дни бегут, без устали летят,
пусть плачет небо звездами бросаясь,
я не поверю ни одной из клятв,
что шепчут губы ласковых красавиц.

Пусть белым будет для кого-то свет,
чужой любви пусть будет ночь служанкой,
а сложу еще один сонет,
и остаюсь всегда твоим Петраркой.

Алексей Теленков,
1967 г.

Ольге Брагинец

Трудно Золушку найти бедняге-принцу,
все девчонки носят туфли из стекла,
и не хочет он с реальностью мириться,
и не верит он, что сказка умерла.

В темном зале принц увидит на экране
замок счастья, весь небесно-голубой,
и не видит, что на пятом месте с краю
плачет девушка, что в туфельке одной.

Злая фея посадила их отдельно,
и скучает в одиночестве дворец,
кто же туфельку красавице наденет,
кто пойдет с ней завтра утром под венец.

Не беда, что ходит грусть под маской черной,
все равно цвести улыбкам по весне,
принцы верят, что найдут своих девчонок,
тех, которые приходят к ним во сне.

Алексей Теленков,
1968 г.

С.Н.

А что, Светланка, как тебе спалось,
какие сны ты видела сегодня,
ответь скорее, что c тобой стряслось,
откуда взгляд подчеркнуто холодный?

Вчера ведь только расставались мы,
улыбка бабочкой порхала нежной,
и думал я, что нет другой весны,
когда любовь становится безбрежной.

И в шепот трав вплетался шепот слов,
венок любви лежал, росой умытый,
туманом лес по шею занесло,
и пльш рассвет в глазах твоих открытых.

Ты уходила, плакала луна,
ворота ночи за тобой закрылись,
и я не знаю, в чем моя вина,
что радость встречи опустила крылья.

1968 г.

С.Н.

По ночам здесь морозы,
ветер, будто чужой,
очень близкие звезды,
словно боль за душой,
свет луны осторожно
проливается в снег,
отчего же тревожно
и нерадостно мне?

Поезда торопливо
пробегают во тьме,
пронося что-то мимо,
что положено мне,
отчего ты, гитара,
перестала играть,
ведь еще очень рано
нам друг друга терять.

Мы споем c тобой песню
для девчонки одной,
пусть летит она вестью,
той, что пахнет весной,
пусть ей ляжет на плечи
белым пухом любви,
тонким шарфиком млечным,
что из звездной пыли.

Дни растянуты в годы,
а года, что — туман,
мы выходим из моды,
не закончив роман,
письма жжем в одиночку,
до последней строки,
рассыпая на точки
почерк милой руки.

По ночам здесь морозы,
ветер, будто чужой,
очень близкие звезды,
словно боль за душой,
свет луны осторожно
проливается в снег,
отчего же тревожно
и нерадостно мне?

1969 г., Дальний Восток

Экскурсоводу no Исаакиевскому собору
Нине Черник посвящается

Кто не видел, пусть представит,
правда, это очень трудно, —
на земле собор поставлен
экстраординарной грудой.

А кресты, большие птицы,
в облаках незримо реют,
и колонны, точно спицы,
как в клубок воткнулись в землю.

По углам сидят святые, —
время крылья раздувает,
предкам был собор святыней,
а для нас — одним обманом.

Но не в этом, братцы, дело,
все честны перед собою, —
как десертом за обедом,
люди нежатся собором.

Им расскажет Нина Черник
вдохновенно и чуть строго,
кем, когда чертеж начерчен,
кем и как собор построен.

Сколько весят эти плиты,
сколько лет точили камни,
под негромкую молитву
неиссушенной веками.

Осторожно, позолота —
паутинкою неверной,
где найдешь еще работу,
что гораздо тоньше нерва.

А на стенах в ярких красках
сам Христос и Божья Матерь,
и Иуда в злобной маске
нервно мнет рукою скатерть...

Люди ахают негромко
и уходят в лагерь предков,
а в дверях уже потомки
посмотреть идут на редкость.

И стоит собор упрямцем,
красотою дразнит крепко,
и колонны, словно пальцы,
держат душу человека.

1969 год, апрель,
Ленинград-Киев