Безжалостны судьбы людской качели:
что было раньше — все сейчас не то,
пришли туда, куда и не хотели,
попали в этот, как его, застой.

Мне говорят: «Послушай, успокойся,
откуда жажда пить сомнений яд,
команду слышал — "Выходи и стройся!",
и шагом марш, куда тебе велят».

И мы шагали, до войны и после,
пройденный путь потерями велик,
тощала жизнь и становилась постной,
а цель вела и до сих пор велит.

Мне говорят: «Откуда в сердце рана,
откуда этот ироничный взглад,
команду слышал — "Поворот направо!",
и шагом марш, куда тебе велят».

Прошли под песню целину и хлопок,
сушили землю, делали моря,
и на привалах-съездах дружно хлопать
спешили в честь партийного вождя.

Мне говорят: «Ты что, ослаб в коленях,
куда запрятал бодрости заряд,
комагіду слышал — "Поворот налево!",
и шагом марш, куда тебе велят».

Построив БАМ, дошли до океана,
а по пути зашли в Афганистан,
творили жизнь по пятилетним планам,
а в результате вышло все не так.

Мне говорят: «Пора кончать кривиться,
на перестройку выписан наряд,
команду слышал — "Каждый будет птицей!",
рванешь туда, куда тебе велят».

Безжалостны судьбы людской качели,
струною тонкой плачется душа,
кругом слова и большинство — никчемных,
и тяжелеет ствол карандаша.

Мне говорят: «Подумаешь, не вышло,
еще не повод умирать от слез,
команду слышал...» — Нет, уже не слышу,
а вот подумать хочется всерьез.

1988 г.

История смеется зло и гордо,
и в череде событий не найдется злей,
как наш Октябрь семнадцатого года,
открывший эру архиновых пузырей.

Красива пленка жизни пузыриной -
светла под солнцем ярким и тонка, как смысл,
мы жаждали сравняться c Древним Римом,
но вал вранья и лжи надежды наши смыл.

За семь десятков лет пузырьей эры
не подошли мы и к обильному зерну,
зато внимаем и без всякой веры
очередному сверхбольшому пузырю.

Один призыв пузыристей другого,
и каждый новый всех вчерашних озорней,
не знаю, мало это или много,
но каждому из нас досталось пузырей.

Жилье-пузырь, гараж c машиной тоже,
пузырь-путевка на любое из морей,
сплошные пузыри, что даже тошно,
а «перестройка» добавляет пузырей.

Исчезли как-то порошок и мыло,
но стало меньше только мыльных пузырей,
поскольку депутаты все забыли
и не нашли народом данных козырей.

Надеемся и ждем, наверно, зря мы,
не всем из нас, друзья, откроется заря,
пройдем свое и лопнем пузырями
под небом самого большого пузыря.

1989 г.

Памяти 1-го съезда
народных депутатов СССР

Мне прессу стало, вдруг, смешно читать —
кипят почти шекспировские страсти,
но нового не вижу ни черта -
вчерашние одни и те же краски.

Припев:
Зато пришел к нам, братцы, плюрализм,
у каждого теперь — своя платформа,
вы помните, как славно мы дрались
за место у немого микрофона.

Все так же правит вечный дефицит,
и пусто в наших горе-магазинах,
а вот по валу — лучшая цифирь,
особенно, по-моему, по клизмам.

Припев:
При всем при том имеем плюрализм,
у каждого теперь — своя платформа,
вы помните, как славно мы дрались
за место у немого микрофона.

По-прежнему годами ждем жилье,
в расчете получить его для внуков,
в кооператоры ушло жулье,
чтоб увеличить наши c вами муки.

Припев:
Однако же вокруг нас плюрализм,
у каждого теперь — своя платформа,
вы помните, как славно мы дрались
за место у немого микрофона.

Плевались раньше в сторону «бугра»,
а вот теперь, и очень даже часто,
красавицам своим кричим «Ура!» —
у них не хуже тех по этой части.

Припев:
Ведь c Запада пришел к нам плюрализм,
у каждого теперь — своя платформа,
вы помните, как славно мы дрались
за место у немого микрофона.

Растут вокруг театры, как грибы, —
театр «прически», «обуви», «одежды»,
а интересно, смог бы где-то быть
театр самой простенькой надежды.

Припев:
Я голос отдаю за плюрализм,
у каждого теперь — своя платформа,
мне хочется забыть, как мы дрались
за место у немого микрофона.

1989 г., июнь

(маленькая поэма)

Кричат экраны и бушует пресса,
над морем жизни, что не знает брода,
летает лозунг, очень интересный —
«Больше демократии народу!».

А что народ? Народ большой и разный,
он лозунг принял, как когда-то Бога,
и не теряя времени напрасно,
двинулся указанной дорогой.

И юноша, торгующий отважно,
огурчик ранний вытирая чище,
глаголет мне, косясь на мой бумажник,
«Больше демократии, дружище».

И девочка, живущая беспечно,
в гнезде любви, устроившись получше,
постанывая, ласково лепечет:
«Больше демократии, голубчик».

И важный чин чиновнику поменьше,
пытавшемуся дрожь унять в коленях,
запрятав взятку, говорит c усмешкой:
«Больше демократии, коллега».

И офицер, от службы весь горбатый,
чужие и свои порвавший жилы,
гоняет круглосуточно солдата:
«Больше демократии, служивый».

И медсестричка, что в халате новом,
(«суровая», c такой не побазаришь),
приняв презент, тепло поет больному:
«Больше демократии, товарищ».

И педагог, c повадками сержанта,
совсем не слыша, как ребенок плачет,
рисует двойки в приступе азарта:
«Больше демократии, мой мальчик».

И литератор, лес переводящий,
всему и всем готовый гнуться, кстати,
стучит машинкой как заправский дятел:
«Больше демократии, читатель».

И академик, выросший в застое,
не оставляет пакостных занятий,
ведет меня от сложного к простому:
«Больше демократии, приятель».

И гегемон, к дружку прижавшись плотно,
что рвет зубами пробку прямо c корнем,
хрипит в стакан, давно усохшей глоткой:
«Больше демократии, мил кореш».

И партработник, испугавшись бури,
желающий судьбу вернуть обратно,
напутствует милицию c трибуны:
«Больше демократии, ребята».

Как видим мы, народ — большой и разный,
понять его ~ не хватит сил поэту,
а «Демократия» — скажу я сразу —
она иль есть, иль оной вовсе нету.

1990 г.

Как мы жили, живем и мечтаем жить —
вот вопросы, и все не простые,
но по-прежнему тонем мы в море лжи —
почему Президенту не стыдно?

Был приказ нам c трибун — перестроиться,
в новый день не заходят, мол, c тыла,
а в итоге мы все перессорились, —
почему Президенту не стыдно?

Дом большой затрещал по непрочным швам,
кровь убитых проклятьем застыла,
жизнь советская наша вразнос пошла —
почему Президенту не стыдно?

Заграница эМэСу в ладоши бьет,
фимиам расточает бездымный,
а великий народ все сильнее пьет —
почему Президенту не стыдно?

А теперь после премии Нобеля
Генеральный наш в бронзе застынет,
ну, а мы, что могли, то угробили —
почему Президенту не стыдно?

Свет и тьму перепутать никак нельзя,
президент - не Христос из пустыни,
он пo счету у нас — нулевой, друзья, -
потому-то ему и не стыдно.

1990-91 гг.

«Кто там шагает правой ?
Левой! Левой! Левой!»
(В. Маяковский)

Девяносто два —
я живу едва,
море обещаний скрыло горизонт,
в обезьяний год
стонет мой народ, —
жизнь совсем теряет прежний свой резон.

Девяносто два —
я устал до дна,
вера испарилась, виден только ноль,
в обезьяний год
плачет мой народ, —
перед миром стыдно превращаться в голь.

Девяносто два —
я схожу c ума,
все быстрей и ближе подползает ночь,
в обезьяний год
воет мой народ, —
вряд ли кто сумеет нам уже помочь.

Девяносто два —
старенький диван,
нет ни сил ни духа, чтобы слезть c него,
в обезьяний год
бедный мой народ
шаг к могиле сделал левою ногой.

1992 г.

To Dane A. Wigington

Мой друг живет в Америке,
а я — на Украине,
вы можете поверить мне —
я не такой наивный,
казалось бы, одна Земля,
а нету совпадений,
мы здесь «пахали» и — зазря,
а там — «ковали» деньги.

Мой друг живет в Америке,
а я — на Украине,
не трудно видеть c берега
вопрос — посередине,
их берег сочный и густой,
как сказочная Троя.
а наш — почти совсем пустой,
c несчастьем-«перестройкой».

Мой друг живет в Америке,
а я — на Украине,
где Солнце — архисеренько,
а там — светлей, чем иней,
они живут, чтоб в руки взять
не завтра, а сегодня,
а нам подобного нельзя —
не все еще «свободны».

Я был в гостях в Америке,
а Дэйн — на Украине,
друг друга мы измерили,
и вышло — все едино,
пожалуй, только трепотни
у ниx поменьше будет,
а мы не различаем дни —
что праздники, что будни...

Мой друг живет в Америке,
а я — на Украине,
но никакой истерики,
свое я помню имя,
мне друг помог открыть глаза,
и стал я видеть строже,
за все хорошее я — за,
и помоги мне, Боже.

1991-1992 гг.

Девяносто три —
прямо посмотри,
жизнь в сплошном тумане, точно в молоке,
сколько ни идем,
так и не дойдем, —
все, о чем мечтали, — вечно вдалеке.

Девяносто три —
влево посмотри,
красные знамена кровью разлились,
сколько гнули нас,
сколько били нас,
мы же, как бараны, в верности клялись.

Девяносто три —
вправо посмотри,
и опять знамена пестрою рекой,
снова лишь слова,
чтобы нас сломать,
и погнать всех к счастью под другой рукой.

Девяносто три —
в душу посмотри,
как глубок колодец боли всей твоей,
есть ли смысл жить,
есть ли смысл быть,
чтоб упасть песчинкой в пищу для полей.

1993 г.